16 сентября.

16 сентября. Люди разбивают реки на каналы и арыки выше поселений, чтобы обводнить улицы, подворья и сады. Поэтому в горных аулах бывает непросто найти подъезд к основному руслу, особенно если долина укрывается в деревьях. Вот мы снова натыкаемся на едва голубоватую, почти белую протоку Чилика, над которой контрастно тяготели ветви облепиховых деревьев. Оставив машину, мы вошли в их тёрпкую тень, вроде бы ища подступы к основной реке. Занятые своими воспоминаниями, мы бродили по долине в светлой опечаленности, незаметно для себя углубляясь в еще нетронутый дыханием осени подлесок; бесцельно шагая вдоль преграждавших путь проток, и пригибаясь в низких коридорах, пробитых сквозь сплошные барбарисовые джунгли, мы все больше уходили в себя. Одурманивающий лес посылал наши мысли в дни весны наших жизней. Издалека мне было видно, как ее прямая фигура в зелёном полевом комбинезоне медленно кружит в кустарниковой сени у ручья, под всполохом оранжевых гроздей. Облепиха была ещё с чрезмерною кислинкой, но мы оба попробовали её, не кривясь. Это уже третья наша попытка подступиться к реке, и всякий раз мы задерживались на новом месте дольше, чем на предыдущем, так как редко нас командировали в рай земной. После самобытных, но безжизненных видов Бартогая контраст особенно разителен. Непросто было принять, что кто-то жил здесь постоянно. Мы видели загорелых мальчишек, вытаскивающих форелей из-под моста прямо на главной улице; колхозников, крутящих скирду на осенних полях, и крохотных девчушек, встречающих отару у ворот по вечерам. Но вот нам наконец повезло, и мы выходим к широкой и громкой реке. Глаз отмечает пару интересных мест чуть ниже, и, отобрав пробы бентоса и зоопланктона, я бегу к перекатам со спиннингом. Но вода очень мутна, и стремительна; проходя по берегу прочь от стоянки, натыкаюсь на точку привноса чистой струи, - воды шумной материнской реки и тихого ручья смешиваться здесь не торопились. На второй проводке клюнула маленькая форель, и я отпустил её, - по привычке, совсем позабыв, что мне нужно сфотографировать хотя бы пяток рыб с линейкой для полевого отчета. К счастью, старые рыболовные приметы были сильней навязанных работой заданий, и я отметил это с некоторым удовлетворением. Ещё три штуки мне удалось поймать на следующем сходном месте, и впереди виднелось ещё одно, тоже очень хорошее, но нужно было ехать к следующей точке пробоотбора, на этот раз ниже водохранилища, поэтому я собрал спиннинг и повернул к лагерю. …Мне пришлось занять место за впереди сидящим пассажиром, и, так как полевой транспорт был праворульным, зрительные диагонали выстроились не самым лучшим образом, а именно: «она - внештатный гидробиолог», и «я – водитель». Хотя мне было бы куда как приятнее весь путь и разговаривать, и созерцать безупречный профиль собеседницы, нежели кивать иногда оборачивающемуся вознице в ответ на нехитрые его реплики. - Вы только посмотрите, какой красивый базар, - заметила она, почти невидимая в полуметре от меня. Она постоянно что-то отмечала в пути, и всякий раз это было очень вкусное предложение, с идеально подогнанными друг к дружке словами, и восхитительным использованием разных русских словарей; и в её простом «красивом» было столько интонаций, что в левом подребёрье что-то щекотало, и ты едва не жмурился, точно кот, который обожает, когда ему чешут за ушком. Но мне не совсем было понятно, что именно она считала «красии’-вым», так как то, что видел я, представляло собой длинные развалы на обочине, в чрезмерной толчее которых позатерялись неряшливые машины с киргизскими и местными номерными знаками. Чувствуя себя последней стоеросовой дубиной, я попросил у неё объяснения. - С дороги эти базары не обязаны казаться красивыми, - здесь она, наконец, повернулась ко мне, - но, стоит только войти внутрь, и увидишь и почуешь правильную Среднюю Азию, где в густом воздухе намешаны аромат кинзы и разноцветного перца, где витает пыль приправ, в которую вплетается запах местной земли, идущий от свежевырытого картофеля, и многое другое. Просто нужно приостановиться, и пройтись по этим рядам. Мы подговорили водителя и остановились, и прошлись по ним. Особенно долго я глазел на лотки с помидорами, потому что они все были разными, - большущими красными томатами, среднеразмерными оранжевыми и жёлтыми, розовыми простыми и розовыми с заострёнными краями, огромными «бычьими сердцами» и дробью чужеродных «черри». Мы набираем полные пакеты всяких, причём больше всего выходит у меня. Не могу припомнить, чтобы эти придорожные базары когда-либо были такими красивыми. …Ручей оказался широк повсеместно, и я порадовался представившейся возможности помочь. Поймав в вечернем воздухе тёплую ладонь, помогаю напарнице широко шагнуть над белой горною водою. Она справилась бы и без всякой помощи, так как была почти столь же легка, как в дни её юности, но в шутку поблагодарила, - спасибо, что вызволил старую женщину из затруднительного положения. Меня слегка передёрнуло, и я пробормотал что-то невразумительное, скорее про себя; и, разумеется, она это заметила, поэтому с улыбкою добавила, что всего лишь шутит, и что совсем не считает себя старой в свои шестьдесят пять. Я не страшусь грядущей зрелости теперь. Люди, которые нас вдохновляют. Своим жизнелюбием, врожденным благородством, открытыми умом и сердцем, своею всесторонней красотой. Как нужны они такой стране, как современный Казахстан. Пусть они и их дети никогда не уедут отсюда, проживая долгие жизни в счастье, достатке и вечной молодости. 19 сентября. Мы сидели на мысу, разглядывая яхты, лодки, пароходы. Где-то среди них мог быть тот, что завтра заберёт нас в море до зимы. Вяло клевала тарашка. Рыбаки по соседству оторвали снасти, и принялись за разговор под коньячок, не перевязываясь. Со стороны яхт-клуба доносилась негромкая музыка. Хороший был вечер на суше, совсем не хотелось уходить.